Геннадий Аксенов - Бажоный [Повесть]

Да и закалка у мальчишки была немалая. Поскотина у них находилась в лесах, на болотах, около озер и небольших речек. И не одну ночь провел Василек у костра или забравшись от комаров на елку. Это тоже помогало преодолевать ему трудности.

Но оказалось, что самое трудное еще только начиналось. Неожиданно пастушок почувствовал, что земля убегает у него из-под ног и его качает, будто в детской зыбке. Он понял, что оседает в болото.

Вот уже и в голенища сапог залилась вода. Попробовал по одной вытащить ноги, но не тут-то было. Зыбун всасывал с такой силой, что прошел миг, и Василек оказался по пояс в болоте.

Черная жижа со слабой зелененькой травкой на некоторых участках колыхалась от ветра, выбрасывая пузырьки одуряющего газа. От старания выбраться Василек только глубже уходил в трясину. И, почувствовав приближение смерти, надрывно закричал:

— Жить хочу! Помогите!!!

Но его вопль, взорвав тишину, безответно утонул в вязком от влаги воздухе. В отчаянии оглядевшись кругом, парнишка заметил в метре от себя карликовую березку на кочке и изо всех сил рванулся к ней. Ухватившись за тонкую веточку, он стал медленно и осторожно вытягиваться из сапог, которые не отпускал зыбун. Как Василек благодарил в душе Бога за то, что сапоги оказались большого размера. Это и спасло его.

Обняв березку, парнишка горько размышлял: «Как же я теперь без сапог по лесу пойду? Даже портянки в сапогах остались…». Да и до леса еще надо было добраться. Всего каких-то полста метров отделяют теперь его от Василька, но это было топкое болото. Даже такие сильные звери, как лоси и медведи, обходят такие гиблые места стороной. А уж если охотники выгоняют их на топь, гордые звери кланяются болоту — на брюхе переползают зыбун. В этих случаях совестливые охотники даже прекращают преследование.

Василек решил последовать примеру зверей: как ни страшно было ложиться в холодную жижу, но пришлось. Он пополз, не останавливаясь ни на минуту, и так, метр за метром, преодолел зыбун и выбрался к спасительному лесу. Грязная вода стекала с него ручьями, но под ногами он чувствовал теперь плотную почву, и это было главное.

Устремившись в глубь леса, парнишка увидел краснеющую рябину и, сорвав большую гроздь, жадно стал есть тронутые морозцем сладко-горькие ягоды. Пырх! Пырх! Пырх! Это вспорхнула у него из-под ног семейка рябчиков. И два зайца, наполовину побелевшие и поднятые с лежки, лениво разбежались перед ним. Как деревенские куры, прохаживались неподалеку непуганые тетеры. А шагах в двадцати от него замер огромный глухарь: голова задрана высоко, и пышный хвост распушен веником.

Непогода загнала птицу в чащу. Василек бережно погладил вороненый ствол и сглотнул слюну. «Эх, был бы хоть один патрон, заряженный дробью, — наелся бы я мяса!»

Рябина только разожгла аппетит. Парнишка пожалел, что мало сорвал ее. Но возвращаться не стал: авось еще встретится на пути.

Но дальше пошел угрюмый ельник: ни просвета, ни прогала между деревьями. Хотя бы звериную тропу встретить — и то легче: не надо тогда продираться через бурелом и непролазные дебри.

Выбившись из сил, пастушок облюбовал косматую старую ель и, опустившись под ней на мох, стал пальцами разминать распухшие ступни. «Зарыться бы сейчас в сено да выспаться как следует в тепле, — подумал Василек. — Но где там…»

Скользнув взглядом по стволу дерева, парнишка увидел сквозь ветви крупную голову с ветвистыми рогами и могучую грудь лося. Он дремал, укрывшись в густом ельнике от ветра.

Вот уши лося шевельнулись в сторону Василька, и зверь, подняв горбатую, с отвислой губой, морду и втянув ноздрями воздух, не мигая, уставился на пришельца своими большими водянистыми глазами. Однако поняв, что ему ничего не грозит, снова погрузился в безмятежную дрему.

«Лось старый, поэтому и стоит один. Молодые-то сейчас бьются на поединках», — подумал пастушок и потихоньку удалился от елки, чтоб не тревожить больше своего соседа.

Из болота вытекал маленький журчащий ручеек, и Василек пошел вниз по его течению. Пройдя с километр, он вышел на старую развалившуюся избушку с двумя подслеповатыми оконцами. В ней было сыро и неуютно. Потолочина выпала от дряхлости, и на полу насыпалась гора земли.

Припомнив рассказы стариков-охотников о том, как леший пугает в заброшенных лесных избушках, парнишка решил, что, пожалуй, безопаснее ночевать в лесу, чем здесь, и, закинув ружьишко на плечо, побрел прочь от развалюхи. Долго ли шел, не заметил, но только опять оказался на том месте, где встретился с лосем.

Лося, правда, здесь уже не оказалось. А горкой возвышавшийся рядом с елью муравейник был свежо разрыт. «Медведь! мелькнула догадка. — Значит, топтыгин где-то рядом!».

Василек живо представил, что медведь стоит где-то близко на задних лапах и смотрит на него из кустов. Но сколько ни вглядывался, не увидел страшного зверя. Зато обнаружил лосиные следы, перекрытые медвежьей лапой. На влажном песке крупный след медведя хорошо отпечатался и виден был на узкой звериной тропке до густого ельника. Там след терялся.

«Медведь вспугнул старого лося. На задних лапах шел. Уж не вырвался ли из капкана „санитар“? — встревожился пастушок. Но этого не может быть. С того пастухи шкуру давно уже содрали и мясо собакам бросили», — рассуждал он. И все же поспешил покинуть опасное место. Побежал по тропке, сам не зная куда. Опять продирался сквозь дебри и попал к той же развалившейся избушке.

— Проклятье! Заколдованное место. Никуда от него не уйдешь.

«Буду в избушке ночевать, коли так Богу угодно», — решил парнишка. Угол выбрал подальше от дверей, натаскал еловых веток и сел на мягкий лапник так, чтоб было видно. И окно, и дверь. Ружье на коленях, пуля в стволе.

Неизвестность страшнее явной опасности — не знаешь, чего ждать. И Василек настороженно ловил лесные звуки. Вот угрюмо и недружелюбно заухал над избушкой филин. Затем, громко шурша сухими листьями, пулей залетел в дверь горностай и, бросив свирепый взгляд на паренька, со злым стрекотом выскочил, словно ошпаренный, вон, окропив при этом избушку своими «духами».

И пастушок не выдержал — побежал. И бежал, пока не наткнулся в уже наступившей темноте на ель. К счастью, под ноги попала толстая колодина. На ощупь, надрав с березки бересты и разломав трухлявый пень, Василек стал чиркать спичками, пытаясь разжечь костер. Но спички отсырели и не загорались. Хорошо, что хоть последняя дала вспышку, и тонкая береста и сухая трухлятина пня вспыхнули.

Когда заструился столбик удушливого белого дыма и затрещали в огне еловые ветки, сразу стало веселей. Только голод давал себя знать, но о том, чтобы раздобыть сейчас какую-нибудь пищу, нечего было и думать. Повезло еще, что удалось заготовить дров на ночь.

Костер разгорелся жарко, и мокрая одежда парила. Василек подставлял к костру то спину, то грудь, согрел и ноги. Затем, завернув их в просохшую телогрейку, улегся обессиленный, повернувшись спиной к костру и подложив ладошку под голову.

Дважды над костром пролетела сова. В низине ручья ухнул филин. Тявкнула лиса, вспугивая с лежки зайца. И тут же раздался крик ребенка. Парнишка ошалело завертел головой, сжимая в руках ружье. Не сразу сообразил: да это же лиса косого прихватила на ужин, не распознал со страху-то. Эти зайцы кого хошь с ума сведут. Вспомнилось, как один мужик решил отучить длинноухих от зарода, чтоб сено не ели, и поставил капкан. Приехал за сеном на лошади, а у зарода заяц в капкане сидит и как человек кричит.

Лес жил своей ночной жизнью. И вдруг наступила полная, какая-то глухая и жуткая тишина. Звуки резко оборвались. Даже ветер оторопело стих и перестал раскачивать вершины. Со стороны болота потянуло холодом.

Зябко поеживаясь, Василек пододвинулся к костру и затаил дыхание. Сколько раз за свою короткую жизнь он уже был на волосок от смерти. Только тонул в Мезени три раза.

Первый раз это случилось, когда он, будучи еще карапузом, приехал с матерью на дневную дойку коров на пастбище. Из-за гнуса пастухи выгнали коров на песок к реке. Здесь ветер отгонял от животных комаров и оводов, и дояркам было легче доить. Малышня — три мальчика и девочка — дети доярок, обшарив ближние кусты с кислицей, тоже устремились к воде. Плескаться у песчаного берега — одно удовольствие.

Но вот одна доярка заметила — ребятишек-то течением понесло.

— Бабы, дети тонут! — закричала она.

Доярки с перепугу давай выть да причитать. А пастухи побежали к лодке. Только мать Василька не стала дожидаться, когда они подъедут, а в чем была бросилась в реку и сумела всех спасти, хотя, как потом призналась, и плавать-то не умела.

Василек представил мать. Как она его любила… «Чудышко ты мое, бажоный мой, мужчина наш и кормилец», — вспомнились ее ласковые слова.

Другой раз он тонул девяти лет. Вместе с одногодком Юликом они пасли тогда на подгорьях близ деревни самых маленьких телят-молочников. Погода жаркая стояла, и телята к воде тянулись. Видя, что они не рвутся на поля с озимыми, а бродят около реки, мальчишки решили искупаться. А заигравшись в реке, не заметили, как под перекатом оказались. Плавать же ни тот, ни другой не умели. Утянет ко дну, ногами оттолкнутся и на поверхность всплывают. Воды наглотались. Может, так и утонули бы, если бы не увидели, что телята на озимые поля зашли. Испугавшись, что они попортят посевы, принялись барахтаться, «по-собачьи», что доплыли до берега и телят с поля выгнали.